?

Log in

No account? Create an account
Советские и пост-советские евреи [entries|archive|friends|userinfo]
Советские и пост-советские евреи

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Aнтисемит, Сара и казак [May. 6th, 2019|10:46 am]
Советские и пост-советские евреи

o_aronius
Не знаю, остался ли здесь еще кто-нибудь, но попробуем освежить:

Несколько фактов из жизни знаменитого антисемита Павла Крушевана и его семьи.
Link

Майсы от Абраши: 18. "ОСТОРОЖНО, ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ" [Mar. 18th, 2017|10:07 am]
Советские и пост-советские евреи

sonia_k
Оригинал взят у a_lukyanovskij в Майсы от Абраши: 18. "ОСТОРОЖНО, ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ"
   

Вот за этой колонной я молился, только мусора вокруг были в штатском.
         
                  Тот первый раз, когда за тобой захлопывается тяжёлая дверь камеры – не забудешь никогда. Я не знаю, как ярко помнят женщины свой первый секс, парашютисты – свой первый прыжок, фронтовики – свой первый бой. Зато я точно знаю, как помнят мои «земляки» (зеки, сидельцы, каторжане) даже не первую ходку, а первый лязг замка за спиной и гулкое эхо «приплыли!»

                    Я сделал шаг внутрь камеры, в которой была температура около нуля, но я этого ещё не почувствовал, и запел хасидский нигун «Овину Малкейну». У меня нет логического объяснения. Может, это была моя реакция на шок, а может – молитва или декларация своей веры, скорее: и то, и другое, и третье.

                    Потом стал вспоминать события последних недель.

                    Мы с женой ждали первенца. Предположительная дата родов по мнению врачей – конец марта. На девятом месяце – не путешествуют. А жена хотела навестить родителей в Киеве до рождения ребёнка, потом ведь будет не до того. Значит ехать надо не позже середины февраля. Одну я её не отпущу, ехать надо вместе, да и мне хотелось в Киев – там друзья и дело есть важное: провести замеры миквы в синагоге, чтобы думать, как сделать её кошерной.

                    Был ещё один серьёзный повод для поездки. Родители жены и её младшая сестра начинали соблюдать. Они откошеровали кухню, начали соблюдать субботу, тесть (ему было 48) осенью приезжал к нам в Москву, и я организовал у нас на квартире его обрезание. Я, конечно, познакомил их с религиозными семьями в Киеве, но их было только три: Михлины, Бернштейны и гер-цедек Володя Горбульский. В-общем, им нужна была наша помощь и поддержка.

                    Хотя тесть мой был против нашей поездки. Незадолго до этого был арестован Иосиф Бернштейн. Тесть так и сказал по телефону: «У нас тут эпидемия гриппа. Иосиф заболел. Не приезжайте...» Но мы не послушались...

                    Жена оформила у себя на работе (в архиве проектного института) декретный отпуск. Я же взял в своём вычислительном центре отгулы за работу на овощной базе. И отправились мы «на недельку»...

                    Я побывал в синагоге, поговорил с зампредседателя общины Мильманом о микве. Про председателя Пикмана мне говорил реб Липа Мешойрер, что это стукач ещё со сталинских времён. Потом оказалось, что и Мильман ничем не хуже...

                    В синагоге уже шла продажа мацы, стояла очередь, сновали рабочие. Мильман велел открыть для меня подвал, где была миква. Стояла она пустая, без воды, и, судя по всему, ею уже многие годы не пользовались. Подвал был завален старыми сфорим (книгами). Они лежали грудами на подоконниках, сломаных скамьях и просто на полу. Он просил меня забрать хоть сколько-нибудь книг. А к замерам относился подозрительно. Что там этим религиозным хнякам ещё надо?

                    Шабос провели у родителей жены. Какое чудо, когда еврей возвращается «на круги своя»! А тем более – целая семья, один за другим. Сначала старшая дочь, которая до знакомства со мной знала, что есть Йом-Кипур, когда постятся, и что входя в синагогу надо покрывать голову. За несколько месяцев, прошедших с нашего знакомства до свадьбы, она познакомилась с десятком религиозных семей в Киеве и Москве, начала учить язык и соблюдать Тору. За ней потянулась тринадцатилетняя сестра, которая приняла это всё весьма серьёзно. Потом их папа с его очень еврейским складом ума и характера, и мама, которая пошла на большие жертвы, переведя кухню на кошерные рельсы. А это Киев, тут кухня – столица квартиры.

                    Утром в субботу я отправился в синагогу. С Сырца на Подол. Один. Был Шабос «Школим». В шуле молился скромненько, за колонной. В зале были два иностранца, по виду – израильтяне, в вязаных кипах. Я от них держался диаметрально-перпендикулярно. Как я уже говорил: «зугтеров больше, чем штендеров». Мне дали «Мафтира», то есть вызвали последним к чтению Торы и дали читать главу из Пророков, в данном случае: двенадцатую главу Второй Книги Царей. Когда свернули Свиток Торы, именно один из иностранцев подал мне книгу для чтения Афторы. Я прочитал, старался, и когда закончил, по обычаю, люди пожимали мне руку, говоря «яшер койах!». Первыми были, опять же, иностранцы. Я снова отошёл к себе за колонну. Но, как говорится в трактате Овойс: «Око зрит, Ухо внимает, и все деяния твои в Книгу записываются»...

                    В субботу я простыл и двое суток из дома не выходил. А в понедельник вечером пришлось. Тесть с тёщей были женаты двадцать лет, а начав соблюдать, решили сочетаться еврейским браком, и попросили меня быть их «месадер кидушин», то есть провести церемонию Хупы. Не буду врать, что я долго и нудно отказывался. Вообще не пытался. И мицва большая, и мне почётно. Но, кроме «месадер кидушин» и «молодых», нужен ещё и миньян, включая двух кошерных свидетелей. А где их в Киеве взять, да так, чтоб, по возможности, без стукачей?.. В городе четверо соблюдающих мужчин, один из них сидит, а один – женат на нееврейке. Но двое годятся в свидетели. Плюс, надо позвать всех преподавателей иврита и их еврейских учеников. Синагогальных стариков звать нельзя, это понятно. Но позвонить учителям иврита по телефону – это всё равно, что позвонить в Пятое Управление напрямую...

                    И вот Штирлиц отправляется на явочную квартиру.

                    Выйдя из дома на улице Шамрыло, я иду пешком вдоль Сырецкого парка до Дорогожитской, где беру такси. Называю таксисту не тот адрес, куда мне надо, а на два-три квартала в сторону. Конспирация. Иду два квартала пешком, поднимаюсь по лестнице, звоню в дверь. На вопрос «кто?» отвечаю: «Вам привет от тёти Цили» или что-то подобное. Прохожу в квартиру и, рассказывая о здоровье тёти, пишу на бумажке: «Завтра в три часа нужен миньян для Хупы. Скольких можешь привести?». Потом пишу адрес и – «Алекс Юстасу» – иду к следующему активисту. Снова пешком-такси-пешком, тётя Циля, только без радистки Кэт. И не зная, как я близок к провалу... И так – шесть или семь визитов за вечер.

                    Мне потом на допросах зачитывали оперативные рапорты этих таксистов: «Посадил объект в 17:32 у кафе «Хвылинка» на Дорогожитской улице. Отвёз на улицу Героев Сталинграда, 15. Объект вышел из машины в 17:51 и пошёл пешком до Оболонской набережной, 75, где в 18:12 зашёл в подъезд номер 3, откуда вышел в 18:25» и так далее... «Кто заказывал такси до Дубровки?»

                 Теперь представьте, что обо мне думали опера Пятого Управления, «борцы с идеологическими диверсиями»? Приехал молодой эмиссар из Москвы. Засветился в синагоге, где обменялся рукопожатиями и кодовыми фразами с израильтянами. Что ещё про меня стуканули Пикман с Мильманом – неизвестно. В понедельник вечером объехал на такси всех сионистских и религиозных активистов Киева, о чём говорил – непонятно. Что-то будет...
         

     

                    Во вторник 19-го утром я отправился на Подол в синагогу. Помолился, зашёл ещё раз к Мильману поговорить «за микву» и в начале десятого пошёл на выход. Как пишут в романах, ничто не предвещало беды... В воротах меня с двух сторон подхватили два здоровых мужика и ловко закинули в поджидавшую белую волгу с номерами серии КИА. Машина рванула с места, и только после этого у меня потребовали документы.

                    Привезли меня на Владимирскую. Два гебэшных опера в комнате для допросов. Зачем приехал в Киев? Кто такие те два иностранца в субботу? О чём говорили у бимы? Что за книгу они мне передали? Где эта книга? Куда ездил в понедельник? Зачем?

                    Должен вам сказать, что при всей моей вовлечённости в еврейское подполье я и в кошмарном сне не мог увидеть себя в тюрьме. Я верил в два мифа, разоблачением которых и был мой арест. Первый – что такую мелкую сошку, как я, не сажают. Есть рыба покрупнее меня. Те, чьи имена звучат по «голосам», те, кто подписывают письма протеста, ежедневно встречаются с иностранцами, организуют съезды учителей иврита, «дибуры», распределяет помощь из-за бугра, которую я даже и не получал... Второй – что прежде, чем посадить, с «объектом» проводят беседы, предупреждают, угрожают... Неверно, садись, два!

                    Ещё одна тема, которой я боюсь касаться, но надо. Мы, конечно, шутили, что если трое рассказывают друг другу политические анекдоты, то один из них точно стукач. Но в то, что это действительно так, мы не хотели верить. Мы же знали своих друзей, мы все были хорошими, интеллигентными, порядочными, добрыми ребятами. Мы все выросли в хороших семьях, на хорошей литературе и верили своим друзьям как себе.

                      Вы не задумывались, почему тюремный принцип гласит «не верь, не бойся, не проси»? Потому, что это – та филейная часть, за которую тебя берут опера. Мы боялись – исключения из института, призыва в армию, увольнения с работы, неприятностей у наших близких, нападения «хулиганов», госпитализации в психбольницу, ареста и многих больших и меньших проблем. Мы просили у «млухи» (государства) – поступления в институт, разрешения на выезд, устройства на хорошую работу, в аспирантуру, освобождения от армии, возможности спокойно жить и спокойно спать по ночам. И мы верили этой «млухе», что если мы будем паиньками, будем играть по их правилам, не будем «переступать черту», не будем «ложиться на краю», то серый волк укусит за бочок других деток, а нас не тронет.

                    Вы не представляете, какой процент наших с вами друзей, своих «в доску», родных и близких... Не представляете – и правильно делаете. И не надо! Люди боялись, просили и верили. С ними проводили дружеские беседы «по душам». В кабинетах деканата, отдела кадров, военкомата, первого отдела, комитета комсомола, начальника отдела милиции. С добрыми интеллигентными идеалистами говорили профессионалы в штатском, психологи без страха и упрёка. Пугали, обещали, «оперативно разрабатывали», брали подписку о неразглашении. Много ли было таких, кто мог резко отказаться, противопоставить себя системе? И не на словах, на кухне с друзьями, с фигой в кармане, а здесь – у ректора, который вежливо вышел, предоставив свой кабинет в распоряжение «Петра Алексеевича». И быть за это исключённым, уволенным, неутверждённым. Не много. И человек становился сексотом, получал оперативный псевдоним, еженедельно писал отчёты «источник сообщает». А вы «верили ему, как родному»... Но сам человек тоже мучается. Те же интеллигентские комплексы, не давшие ему сказать чекисту «нет», заставляют его рефлексировать, мучиться из-за своего согласия, чувствовать себя предателем. Он ищет способа соскочить с крючка, ищет кому излить душу, посоветоваться, а данная подписка и страх перед всесильной «млухой» не оставляет ему такого шанса.

                    После моего освобождения несколько человек, решив, что раз я сидел, то мне можно довериться, исповедались мне в своём «сотрудничестве». Это кроме того, что меня и самого пытались вербовать ещё за три года до ареста, сразу после подачи документов на выезд. Да и во время многочасовых допросов на Владимирской, в Лукьяновке, на зоне я мог кое-что сложить в уме... Но одну такую исповедь мне пришлось выслушать незадолго до ареста.

                    У моей жены была в Киеве подруга, бывшая одноклассница Наташа. Отец Наташи, армянин, был «немножечко диссидентом», держал дома Солженицына и других запрещённых авторов, давал их почитать друзьям. Пятое управление им заинтересовалось и решило провести «вербовочную разработку» его дочери Наташи. Ту вызвали в деканат, где друг в штатском объяснил ей перспективы исключения из института и как это добьёт её больную мать. И она дала согласие. Куратор назвался Петром Алексеевичем, дал свой телефон и уже в покое не оставлял. А она мучилась, вынужденая стучать на своего родного папу и его друзей. И тут в Киев приезжает её подруга со своим религиозным мужем (это было не в последний мой приезд, а несколькими месяцами или даже годом раньше). Наташа просит подругу устроить ей встречу со мной. Мы говорили больше часа, девушка просила совета, как соскочить с крючка. Что я мог ей посоветовать после того, как она дала подписку? Кроме того, что отказываться надо по-любому, иначе потом ты себе всю печень склюёшь, ведь с этим придётся жить! Но какой хрен меня дёрнул взять у неё телефон этого Петра Алексеевича, да ещё и записать его в свою адресную книжку?! Она вообще была у меня находкой для шпиона. Имена я, конечно, шифровал, но адреса и телефоны у меня были всех еврейских активистов Киева, Одессы и других городов-героев.

                    Был ли мой арест спланирован заранее? Не знаю. Скорее всего, это была акция киевской Пятёрки (Пятого Управления). Возможно, они хотели меня прощупать, узнать от меня побольше, попытаться завербовать. В какой момент у них созрело решение меня посадить? После моего отказа сотрудничать? Ответ у меня был простой: мне религия не позволяет. А в этих вопросах я был упёртый. После пролистывания моей записной книжки? Она, конечно, произвела на гебэшников впечатление, это я видел по их лицам, особенно имя и телефон Петра Алексеевича. Я даже подозреваю, что один из них им и был. По крайней мере, именно с книжкой в руках опер вышел из кабинета, чтобы вернуться со своим начальником, который и сообщил мне, что я отправляюсь «к хозяину» (то есть в тюрьму). Как говорится, был бы человек, а статья найдётся.

                    Сначала они решили провести обыск у меня дома и найти антисоветскую литературу. Я сказал, что давно не храню дома ничего незаконного. А мы найдем! У Саши Холмянского они уже «нашли» пистолет «Вальтер» и патроны к нему, а у Юлика Эдельштейна во время обыска «обнаружили» наркотики. Однако я «забыл» свой московский адрес. Не думаю, что для них моя забывчивость создала проблему, но жили мы с женой на съёмной квартире, а не по месту прописки. Кроме того, как я понимаю сейчас, у киевской Пятёрки с коллегами в Москве были сложные взаимоотношения в те времена, и выяснять мой адрес и согласовывать обыск с ними они не захотели.

                    Интересно, что после суда надо мной в газете «Вечерний Киев» выходит большая статья о моём деле «Кража с молитвой». Там я называюсь главарём банды, сплавляющей культурные ценности за рубеж. В статье сообщаются имена некоторых членов банды, разумеется – религиозных евреев, у которых сразу после выхода номера проводятся обыски, то есть статья в газете использовалась как повод для проведения обысков у киевских отказников. Но кроме того, там с сарказмом говорится, что я, программист по специальности, человек, работающий с цифрами и техническими данными, забыл свой московский адрес...

                    Дальше у гебэшников возникает идея объявить четыре книги, лежавшие в моём портфеле вместе с талесом и тфилин, краденными из киевской синагоги. Интересно, что на самом деле книги были из разных синагог – рижской, московской и марьинорощинской – но не из киевской. Посылают машину за Пикманом и Мильманом, чтобы они подтвердили факт кражи. Тех долго уговаривать не приходится. Знакомясь с материалами следственного дела перед судом (обязательная процедура по советскому УПК) я, кроме свидетельских показаний Пикмана и Мильмана, обнаруживаю в деле два анонимных доноса, написаных на тетрадных листах старческим почерком, датированых прошлыми месяцами  и начинающихся (оба!) со слов «Гражданин начальник!» Один донос сообщает о систематических кражах книг из синагоги, а другой указывает на меня как на исполнителя этих краж. А я ведь приехал в Киев на прошлой неделе впервые за восемь месяцев... Анонимные доносы юридической силы не имеют, зато они закрывают процессуальную неувязочку – как это я был арестован за кражу, за несколько часов до сообщения об этой краже?

                    После этого мне снова делается ненавязчивое предложение о сотрудничестве в обмен на закрытие уголовного дела и освобождение, с дружеским пояснением, что получу я восемь лет, и когда выйду на свободу больной и искалеченый, моей жене уже будет двадцать восемь. Любители арифметики и предсказаний не знали, что когда через два года я выйду на свободу, их, всех троих, уже не будет в живых, они погибнут на пароходе «Адмирал Нахимов». А когда моей жене исполнится двадцать восемь лет, уже не будет государства, безопасность которого они так рьяно охраняли от моих посягательств.

                    В тот год февраль в Киеве был очень морозным. В подвале здания было четыре камеры. Неотапливымые. Последняя, четвёртая называлась «холодильник». Туда меня и поместили на ночь, до следующего допроса под утро.

                    Строго говоря, это была даже не камера, а бокс. Ни нар, ни шконок там не было, а был топчан или выступ из стены для сидения. На него я и лёг. Когда я проснулся, обнаружил, что мои коленки, вернее, брюки на коленках примёрзли к топчану. Самого меня спас овчиный тулуп, в котором я был в момент ареста и который у меня, слава Б-гу, не отобрали.

                    Моя жена и её родители ничего не знали обо мне с момента моего ухода утром в шул. Они готовили еду на свадьбу. К трём часам собрались гости. Меня нет. Жених и невеста готовы, миньян почти собрался – Месадер-кидушин нет! Только поздним вечером им позвонили и сообщили, что я арестован.

                    Надо сказать, что хосон-кало (жених и невеста) ждали с Хупой два года, потому что принципиально решили, что Месадер-кидушин у них буду именно я. «Лой махмицин эс аМицво!» - не «заквашивают» Мицву, писал я им, но переспорить их не удалось. Свадьба была у нас дома в Москве после моего освобождения и одним из свидетелей был отец нынешнего московского раввина Гольдшмидта, реб Шломо.
     
         
           

LinkLeave a comment

Эли Визель, "Евреи молчания" [Sep. 21st, 2016|10:03 am]
Советские и пост-советские евреи

o_aronius
Сайт "Я-Тора" начал публикацию перевода книги Эли Визеля "Евреи молчания", в которой автор изложил свои впечатления от поездки в СССР осенью 1965 года

Глава 1

В ходе своей поездки по Советскому Союзу, совпавшей с еврейскими Осенними праздниками 1965 года, я попытался понять, и, если удастся, пробить молчание, в котором пребывает более трех миллионов советских евреев, которые, начиная с революции 1917 года, живут в отрыве от своего народа. Что касается других аспектов русской жизни, я считаю себя недостаточно компетентным, чтобы о них судить.

Должен подчеркнуть, что я не ставил перед собой задачи написать полноценное литературное произведение или официальный политический анализ. Я лишь хотел добавить к «досье» несколько личных впечатлений. Поступая так, я выступал в роли свидетеля, поэтому мои обязанности ограничиваются обязанностями свидетеля.


Свое отношение к тексту можно выразить в их Фейсбуке (увы, не сообразил, как поставить ссылку на конкретную запись, а не на весь блог).
Link1 comment|Leave a comment

Еврейский терроризм в Российской империи [Feb. 7th, 2016|02:48 pm]
Советские и пост-советские евреи

o_aronius
Небольшой материал о террористической деятельности дореволюционных еврейских партий

Чтобы все яйца были в одной корзине, традиционная просьба имеющим что сказать - делать это там, где уже идет обсуждение.
LinkLeave a comment

Казаки, кгбшники и кошерная еврейская клюква [Jan. 27th, 2016|03:14 pm]
Советские и пост-советские евреи

o_aronius
Как русско-еврейская история преломляется в сознании современной американской ортодоксии.

Чтобы все яйца были в одной корзине, традиционная просьба имеющим что сказать - делать это там, где уже идет обсуждение.
LinkLeave a comment

Жаботинский, Дубнов, Рутенберг...Новый год и хорошие евреи [Dec. 29th, 2015|02:31 pm]
Советские и пост-советские евреи

o_aronius
Попробуем слегка оживить сообщество. Небольшая статья об отношении к Новому году дореволюционных и "белых" евреев.

Четверть века назад, когда автор этих строк приехал в Израиль, по отношению к Новому года в стране царил консенсус: мало кто отличал этот праздник от Рождества, но все были уверены, что речь идет о христианском празднике. Это убеждение поддерживали и некоторые выходцы из бывшего Cоюза.За последние годы это заблуждение частично удалось рассеять, в том числе стараниями автора этих строк. Однако у многих израильтян, не только религиозных, отношение к этому празднику остается негативным. Так, год назад Лимор Ливнат, тогдашний министр культуры, заявила, что «хорошие евреи» этот праздник не отмечают.

В этой статье мы не собираемся вступать в бессмысленный спор, праздновать или не праздновать Новый год – этот вопрос каждый решает самостоятельно. Наша задача куда скромнее: попытаться понять, как относилась к этому празднику русскоязычная еврейская интеллигенция...

Вывод, полагаю, можно сделать уже сейчас: подобно своим православным товарищам и коллегам, российская еврейская интеллигенция считала Новый год своим праздником, и не видела в нем решительно никакой крамолы.


Чтобы все яйца были в одной корзине, традиционная просьба имеющим что сказать - делать этотам, чде уже идет обсуждение.
LinkLeave a comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]